რუსული გაზეთებიდან,მხატვარ მიშა იაშვილზე

«АиФ Тбилиси»,  № 34 (260) от 22 августа 2007 г.

Версия для печати

Тост грузин под сводами египетских пирамид

Миша Иашвили с внучкой Нато

ОН РОДИЛСЯ в далекой и суровой Сибири, куда в годы репрессий был сослан отец — Нодар (Кукуна) Иашвили. После десятилетнего лагерного заключения Нодара Иашвили оставили на пожизненное поселение в сибирском селе Тасево Красноярского края. Но судьба оказалась благосклонна, и в 1955 году его реабилитировали. Домой, в Грузию, он вернулся с супругой Мариам Кирилловной Кузменко и двухлетним сыном Мишей. Тбилиси для Миши Иашвили стал городом, где он родился как художник. С тех пор многочисленные выставки живописных полотен знакомят с его стилем людей разных континентов. Судите сами: 160 экспозиций за рубежом, 37 — в родном Тбилиси. Осенью обещает устроить показ своих новых работ, а недавно тбилисцы уже в который раз убедились: Миша Иашвили — сторонник вечного поиска новых форм, тем, техники исполнения. Уже сама афиша вернисажа в галерее «TMS» гласила: «Выставка работ Миши Иашвили, выполненных с применением новой техники — «кец-культуры».

— Перебрав в памяти известную мне технику живописи, ничего о «кец-культуре» не обнаружила…

— Зря голову ломали, — улыбнулся Миша Иашвили, — удивитесь, но всему виной высказывания известного всем депутата Госдумы РФ Жириновского. Знаете ведь о его изобретательности в попытках очернить грузин. Когда в очередной раз он выдал язвительный перл, мол, грузины — это нация, достоинство которой заключается в поедании хачапури, я взорвался: «Ну, погоди, господин Жириновский, я покажу вам хачапури!» Пошел, купил кеци (глиняная тарелка). Кто хоть раз пробовал хачапури, мчади, выпеченные на кеци, вряд ли забудет их неповторимый вкус. Но ныне речь не о том, хотя и хачапури своего рода искусство.

— В итоге мы должны быть благодарны господину Жириновскому. Если бы не его красноречие, вы не создали «кец-культуру», а мы бы не узнали о возможности использования малого пространства кеци в ваших лаконичных композициях на темы старого Тбилиси, времени и тбилисцах. В своих новых композициях вы вспомнили о творческих поездках, к примеру, спустя годы вновь обратились к Мурманску…

— Я до сих пор так и не смог поведать, чем потряс меня Мурманск. Для многих этот город ассоциируется с пронизывающим холодом. В моей памяти он остался красочным персидским ковром с неповторимой тональностью. Моя мечта — когда-нибудь постичь и передать все богатство этих оттенков.

— А к сказкам вас, конечно же, вернули внучки. Используя символы, вы создали картину, отразившую всю суть грузинской народной сказки.

— Восприятие, видение внучек Нино, Нато, Мариам помогли мне по-иному постичь мир сказки. «Сказка» — моя печаль о Грузии. Нам даны яркое солнце, лазурь моря, щедрая земля, но подчас человека, которому небеса даруют многое, одолевает лень. Вот и мой герой, отрицая всякое действие, постепенно превратился в эдакого самодовольного, квадратного дэва, возлежащего на лугу и сосредоточившего все усилия на мечте о большой деревянной ложке — символе обжорства.

— Язык сказки — самый доходчивый в общении с детьми…

— Иначе как им сказать о суровой, подчас грубой правде жизни. Большая эта ответственность — воспитание детей. Боюсь не то сказать, не так поступить. Я и так виноват перед дочкой Кети и сыном Гугой, мало внимания уделял им в свое время. Куда уж там, ведь мы, люди творческие, вели «богемную» жизнь. Начитались всякой чуши — что Пиросмани творил под воздействием Бахуса, Модильяни создавал свои шедевры под кайфом… И пошло-поехало — вино лилось рекой. Это позже обнаружил, что Леонардо да Винчи мог одной рукой коня на скаку остановить, и еще многое, чему и следовало подражать.

— Судя по вашим картинам, вы с особым трепетом относитесь к прошлому.

— Для меня прошлое — как нива, которую и я обязан засеять. Прошлое — это предельная завершенность композиций в фотоснимках, гармония цвета и линии в женских нарядах. И фрески, где самое яркое пятно не кричит, а светится духовностью. Хотя я тоскую и по нашему недавнему прошлому. Многие ныне открещиваются от своей причастности к СССР, я же иногда хочу крикнуть: «Верните мне СССР!»

— И это при том, что вы родились в ссылке?

— Жизнь — часто наше с вами к ней отношение. То пространство бывшего Союза, наряду с минусами, имело и свои плюсы. Лично для меня — это возможность бывать с выставками моих картин в разных странах мира. В том пространстве я создал семью, был счастлив. Да и отец учил жизни почти по Стендалю: «…не проводи свою жизнь в страхе и в ненависти». Каждая эпоха отмечена событиями, вызывающими гнев и осуждение. Годы репрессий довели Паоло Иашвили до самоубийства. А ныне? Вышел я недавно из церкви, состояние души — возвышенное, и вижу — возле мусорной урны, наряду с другими не менее ценными книгами, валяется сборник стихов Паоло Иашвили. Разве это не очередная попытка толкнуть поэта на самоубийство?!

— Вы часто отмечаете, что уроки отца помогают достойно идти по жизни.

— Он всегда говорил — не позволяй никому и ничему согнуть себя. Иначе вряд ли он выдержал бы 10 лет ссылки. Да и потом не все в его жизни было гладко.

— Я вспоминаю вашу бабушку Тамар, с которой мне посчастливилось общаться. Она достойно прожила отведенные ей 103 года. Однажды она поведала трагичную историю своей жизни — о расстреле брата, деверя, о доведенном до самоубийства втором ее девере — Паоло Иашвили, о ссылке сына Нодара Иашвили… На вопрос: «Как выдержала душа?», — мягко улыбаясь, ответила: «Злость — плохая советчица. С нею со всеми перессоришься, всех обидишь, и сам ничего не обретешь, и другим бед понаделаешь. Помолчи там, где на языке лишь недоброе слово вертится…»

— Бабушка была безмерно благородна. Никто так и не увидел ее слез. Когда мы набрались духу сказать ей о смерти моего отца, ее сына, то она выслушала молча. А слезы? Слезы были потом, когда мы все покинули комнату.

— Обычно репрессированным не предъявляли конкретных обвинений. За что сослали вашего отца?

— Якобы за активное участие в деятельности организации «КЕТО» (груз. аббревиатура, расшифровывается как грузинская национальная организация). Отцу было 20 лет. Какие там идеи! Был тбилисским парнем, своим в квартале, любителем застолья. Даже под пытками отец не переставал возмущаться тем, как его, рубаху-парня, каким-то «Кето» обозвали. Знаете, ведь кого у нас так величают (женоподобных мужчин).

— Свою любовь отец встретил в ссылке. Расскажите об этом.

— Отец и в лагере не перестал бравировать своей силой. Чаще всего доставалось бандеровцам, его возмущали их взгляды. Вот они и составили на него донос. А так как отца в лагере чтили за открытость, отзывчивость, храбрость, то начальник лагеря решил помочь ему. Вызвал главврача лагеря и попросил: «Мариам Кирилловна, вы со своей женской мягкостью намекните нашему грузину на опасность, которая ему грозит». Отец молча выслушал, собрал людей, поделился с ними услышанным, а доносчикам вновь достались его крепкие кулаки. Хотя встреча имела плюс: отец по уши влюбился в маму.

— Понятна печаль, сквозящая в ваших работах, особенно в «Тяжелом кресте», посвященном отцу и матери, судьбе их поколения, но откуда тонкий юмор в картинах из серии «Тбилисская война».

— Пожилая тбилисская еврейка, посмотрев мои картины, спросила то же самое: «Откуда этот одесский юмор?!» Вопрос меня не удивил: «От деда Михаила», — сказал я. Мой дед был врачом, жил в Одессе, славился своим особым юмором. Был незаменимым тамадой. Мог три дня вести застолье, так неисчерпаем был кладезь анекдотов, которыми он разбавлял свои тосты. Ему было предложено быть тамадой в Кремле.

— Как это?

— Когда в Москве завершилась Первая декада культуры и науки Грузии, в Кремле устроили банкет. Сам Сталин попросил деда быть тамадой, но он возразил, мол, там, где за столом старший брат, не мне по традиции быть тамадой. Так честь вести кремлевское застолье выпала на долю Паоло Иашвили.

— В ваших работах выразительно представлен колорит старого Тбилиси.

— Мне хотелось поведать нынешнему поколению о многонациональном, самобытном городе, о тбилисцах, которые, несмотря на тяжкие испытания, выпавшие на их долю в период тбилисской войны, сохранили готовность помогать друг другу. Не было света, газа, но был обед, состряпанный на общем костре во дворе, были взаимопонимание и надежда на лучшее. А теперь все разбрелись по своим углам и перестали интересоваться радостью и бедой друг друга.

— А орнаменты разных народов мира, что это — признание в любви к землянам в целом?

— Через орнамент, композиции, построенные на основе «лоскутков», я хочу подчеркнуть общность людей. Ведь из лоскутов создают наряды, предметы быта грузины, евреи, немцы, русские, белорусы…

— Поездки во Вьетнам, Японию, Китай заинтересовали вас акварелью…

— И в акварели мне хотелось сказать свое слово, так я перенес акварель на холст, а для этого пришлось придумать особую смесь красок. Когда я выставил свою акварель в Музее искусств Грузии, то явилась делегация японцев, которые долго и внимательно изучали мою технику, снимали работы, расспрашивали.

— В Тбилисской Академии художеств вы изучали специальность художника кино и телевидения. Почему не стали художником кино?

— Первый фильм, где я был ассистентом художника, снимал Резо Габриадзе. Были и другие ленты. Одну из них Гига Лордкипанидзе снимал в Сванети. Этой край потряс меня. Странно, но именно там я впервые воочию увидел известный имеретинский квадратный пейзаж Давида Какабадзе. Несмотря на возможность увидеть и познать многое, кино я оставил лишь потому, что это — продукт коллективного труда, я же по своей природе — индивидуалист.

— Кого из ваших педагогов чаще вспоминаете?

— Отара Иоселиани. Он читал нам режиссуру. Слушали, затаив дыхание. Он непременно включал магнитофон и записывал свою лекцию. На наш вопрос ответил: когда слушаешь себя со стороны, легче обнаружить просчеты, а в результате — усовершенствовать свои лекции. Да и человек он справедливый. Будучи студентом, я сделал раскадровку, не согласовав ее со своим руководителем, за что тот решил поставить мне тройку: «Почему?» — возмутился Отар Иоселиани. Услышав аргумент, сказал: работу необходимо оценивать за душу, вложенную в нее, а не за протирание штанов в аудитории.

— Поэтичность ваших работ от Паоло Иашвили?

— Видимо. Хотя, я думаю, тут свою роль сыграла мама. Она писала стихи, рисовала — чаще цветы. Совместную выставку картин мамы, дочери Кети и своих я уже устроил. Теперь задумал издать стихи мамы.

— А как ваш отец относился к поэзии?

— С иронией. Ему были чужды богемные полеты. Хотя каждый человек по-своему проявляет духовную тонкость. Когда отца арестовали, до ссылки в Сибирь его держали в Ортачальской тюрьме. Тогдашний колорит Тбилиси Мустафа Шелия, друг отца, неизвестно каким образом уговорил водителя Берия, и они на машине Лаврентия Павловича въехали во двор тюрьмы. Мустафа предложил отцу бежать за границу, а он в свои 20 лет отказался: «Не могу же под удар своих родных подставить».

— На долю поколения вашего отца выпало немало бед, вот и нам приходится жить в эпоху перемен, но, несмотря на все это, давайте завершим беседу на оптимистической ноте.

— Тогда я вспомню, как, будучи на Международном биеннале в Каире, в один прекрасный день решил посмотреть пирамиды. Иду, а навстречу бегут люди, что-то громко обсуждают, но я не поддался любопытству, дошел-таки до намеченной цели. Вхожу в пирамиду и вижу — два грузина сидят близ саркофага, рядом бутылка «Рустави», и пьют они тост за мамлюков. Конечно, я присоединился к ним. Вот тогда и дошло до меня, почему у пирамид треугольная форма: чтобы три грузина в треугольном пространстве подняли бокал в память о злосчастной судьбе мамлюков и в своем тосте сосредоточили связь между прошлым, настоящим и будущим (смеется).